2026.jpg)
ОБОЗРЕНИЕ ЖУРНАЛА «ДЕТИ РА», № 2, 2026
Величественно звучит: «Осколок Атлантиды»… Именно так называется подборка Сергея Бирюкова, которой открывается второй номер журнала «Дети Ра», и, хоть составляют ее стихи, от Атлантиды далекие, отблеск древнего величия словно лежит на них:
Тропарёво — овёрапорт
станция в открытом космосе
куда мы входим без скафандров
отражаясь в стальных деревах
удлиненно
и посылая сигналы
в инпланентую неведомость
отзвучивая звучарно
сквозь овёропорт
где Ё меняется на Е
но не отменяется
Тропа троп
порт вылета-прилета
имени Н. Ф.Фёдорова
Дмитрий Тюпа — поэт мощного осмысления реальности — предлагает стихи такой концентрации, что можно разбавлять: хватит на эпос:
Материя тепла, берите,
Двойной спиралью коридор
Пустил побеги в лабиринте,
Где магма кормит корни гор.
Врата вулкана, лава входа
Кует хребты горам, пиши:
Из генетического кода
Творец воздвигнет храм души.
Верлибры Александра Вепрева подразумевают длинную строку, длинную — ибо страшно что-то потерять из роскошного реестра мира, не успеть осветить лучевою силой стиха:
Зима была долгой в этом году, даже райские птицы,
прилетавшие в проходной двор откуда-то сверху,
каждый день грелись на открытой трассе
горячего водоснабжения, не страшась обжечь
свои хрупкие лапки, похожие на крохотные корешки
раскуроченной кем-то герани.
Элегические созвучия Натальи Тимофеевой одновременно связаны и с уютом, вполне возможным в недрах бытия, и с переживанием себя в сложности внешнего уюта, шире — мира вообще:
От осени до вечера саднит.
А после плед, как добрый Айболит,
Тебя тепло обнимет на диване.
Зашторишь напрочь от себя окно.
Что происходит в мире — все равно.
Не хочется копаться в старой ране.
Некоторое стоическое отчаяние пропитывает порой строки Максима Лаврентьева, адресующегося в будущее — с тою силой высказывания, которой не возразишь:
Посмеется ль над нами филологов новых орда,
позавидует нам, пожалеет ли нас, невезучих, —
я не знаю, но точно она удивится, когда,
прошерстив Интернет, биографии наши изучит.
Станет ясно, что мы бултыхались в стоячей воде,
без надежды, без пользы и даже не против теченья.
Разбредясь по углам, одиноко мудрили в ворде,
ибо слово поэта тогда потеряло значенье.
Легок, лапидарен стих Светланы Еремеевой — точно создаются, выписываются словами панорамы бытия:
Трассы, проспекты,
Улицы, закоулки…
Льется машин
Нескончаемый гул…
Кровью бурлят
Вены набухшие.
Город слезу дождевую
Смахнул.
Контрасты действительности: с массою негатива человеческого, оказавшегося наверху, и низовой святостью обыденной жизни, кратко и мускульно декларирует Евгений Степанов:
— Маньяки, изверги, садисты,
Политиканы, что речисты
И лживы… Их теперь, поди,
Хоть пруд пруди.
Я понимаю: есть проблема…
И есть святые: баба Эмма,
Макс, тетя Галя… Их в миру
Я встретил — и за них умру.
Возвращение к родному глаголу, в родной город, согреет внутренний состав поэта, примирит со многим:
…И как-то на душе теплей.
Я вижу город, где в наличии
Пирамидальных тополей
Родных — рассказовских — величие.
Я вижу город, где я рос
И вырос, и в большое плаванье
Ушел, как молодой матрос.
И вот опять — в родимой гавани.
Знаменитый Юрий Поляков представлен стихами разных лет; варьируются темы, освещенные авторским мировидением, словно укрупняются те моменты бытия, какие определяли его целостность, в частности — военная служба:
На Родине другие небеса!
Двадцатый век!
Ты этому виною,
Что можно за неполных три часа
Перенестись туда, где все иное!
И обменять российскую метель
На мелкий дождь,
что над землею виснет.
Привычную одежду — на шинель,
А женщину любимую — на письма.
Краткость стихотворения словно подчеркивает лапидарность жизни.
Прогулка писателя и поэта по Москве воплощается в сквозные, несколько печальные созвучия, мерцающие чистотой образности:
Я ищу девятнадцатый век
В подворотнях,
Как неярким апрелем припрятанный снег
От лучей посторонних.
Старый дом. В нем уже не зажжется окно:
Новоселье — поминки.
Мне шагать через век — от Бородино
До Ходынки.
Сложны и густы сопоставления, запускаемые в мир Иваном Волосюком, они заставляют мыслить ассоциативно, проводить параллели, сопоставлять опыт поэта со своим, читательским:
Когда пустой вагон-бытовка
согрелся восковым теплом,
с оружием наизготовку
собрались римляне тайком.
Хотя животные в то время
казались не в пример мудрей,
была черничного варенья
мгла человечая черней.
Евгений Каминский словно восстанавливает историю в стихотворениях с удлиненной, предельно наполненной строкой, чья энергия поражает своею силой:
Прасковья Лейкина-Горшенина, вторая жена генерал-лейтенанта,
была влюблена в прекрасное, конкретней сказать, в бриллианты.
Но все больше про валенки, не подшиты стареньки, пела,
в бабьем платке у завалинки творила русской души дело.
Пела у завалинки да так, что даже великий Шаляпин плакал,
слал ей спасибо с приветами из своего Парижа, окал да акал.
И хоть была из Чернавок та дочь риги, гумна и хлева,
а шубы собольи и жемчуга с изумрудами носила как королева.
Природную мистерию-представление запускает в мир Ольга Чернорицкая, ярко играя жизненными красками:
Предзакатные всплески пурги,
Изможденной улыбкой горя,
Примерзают в обличье дуги
К раскаленному льду ноября.
И, прощаясь, уже впопыхах
Норовят прикоснуться к заре.
То горячий игольчатый прах
Взвыл и мечется на пустыре…
Земное и небесное, будничное и бытийное мешая, Виктория Гетманова так изображает мир:
Все идет так, как идет:
солнце рано встает,
вдоль заводской трубы
ржавой каймой — налет,
птица летит на юг —
думает, долетит,
нищий, не подымая рук,
выклянчил рубль, спит…
Юрий Поляков в беседе с Евгением Степановым максимально точно формулирует значимый образ поэзии, обозначая ее высшей формой бытования национального языка…
Писатель рассказывает о себе, о своем долгом и сложном жизненном и творческом пути, о нюансах и поворотах оного.
Интересно читать — как художественное произведение.
О метафизике поэта Валерия Земских рассуждает в эссе Борис Колымагин.
Письма Виктора Бокова Нине Красновой раскрывают разные ракурсы истории литературы.
Своеобычными стихотворениями в прозе читаются дневниковые записи Евгения Степанова.
Книжная полка Сергея Бирюкова представляет книги Евы Лисиной и Александра Парниса.
Номер — очень насыщенный: на целую библиотеку хватит.
Александр БАЛТИН
